"Садко" – манифест "Пощечина…"


В отсутствии реальных театральных впечатлений вспоминаем яркую премьеру сезона – «Садко» в постановке Дмитрия Чернякова на исторической сцене Большого театра.

Выполняя указ мэра Москвы, вводящий меры по предотвращению распространения коронавируса, Большой театр отменил спектакли, концерты и экскурсии до 31 мая.

На постановки Дмитрия Чернякова всегда возлагаешь большие надежды, ожидая чего-то нетрадиционного – режиссер работал с партитурами Римского-Корсакова за рубежом и выбирал довольно интересные ракурсы («Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии» в Амстердаме и Барселоне, «Царская невеста» в Берлинской государственной опере и театре Ла Скала, превосходная парижская «Снегурочка» – также при участии Аиды Гарифуллиной).

Короткое видео-интервью с участниками предстоящего реалити-шоу, богатыми, но разочаровавшимися в жизни, обнадежило, заставило ждать чего-то не менее «кинематографичного», «психологического» и в самой постановке. Однако за занавесом нас ждала хорошо знакомая картинка из традиционных декораций, воссозданных по эскизам начала XX века: Коровина, Васнецова, Егорова, Билибина и Рериха. Декорации эти служат фоном в «Парке исполнения желаний», где герои готовы примерить на себя образы Волховы, Садко, Любавы. Посильную ли взяли на себя ношу? Вопрос.

Это была ценная и очень важная работа: воплотить в жизнь «открыточный», архивированный мир сценографии, который, возможно, вряд ли бы когда-либо еще задействовали. Однако, находясь в ожидании современных режиссерских решений, такой поворот не вызвал ничего кроме раздражения, чувства скуки и ощущения затянутости. По крайней мере, это касалось «земной» части сюжета. В Новгороде занимались какой-то ерундой: подбрасывали красочные шелка, выпивали, перешептывались да сплетничали. Для тех, кто привык к традиционной «большой» опере, это выглядит скучно и вызывает смех. И хотя Черняков не нуждается, по его собственным словам, в трактовке, явно тут кроется какой-то подвох – показывать всё, как есть. Концепция напомнила сушилку для бутылок Дюшана, а перед глазами встал образ режиссера: «Хотели оперу? Вот вам ваша опера. Смотрите».

Своего интерпретатор добился – публика приняла картинку за чистую монету и в конце отблагодарила щедрыми «браво». Команда вышла на поклон. Многим критикам пришлось по нраву это классическое действо, в то время как веселье, последовавшее далее, откровенно проигнорировалось.

Возможно, именно к этому Дмитрий Черняков и стремился: скормить публике и повеселиться над ней после. Вообще, ставить там же, где тебя уже однажды практически возненавидели (с постановки «Руслана и Людмилы» в Большом, которая для некоторых стала красной тряпкой, прошло около девяти лет), – довольно интересное решение, виден в нем почерк самодостаточного художника.

Мазки психологизма получилась в этой постановке иными, более крупными, чем, например, в «Снегурочке»: герои выражали свои эмоции не мимикой, а, скорее, пластикой, какими-то импульсивными «скитаниями» по сцене. Волхова (Аида Гарифуллина) в тунике деграде (только у главных героев костюмы были современные) своей экспрессией и безумством больше была похожа на штраусовскую Саломею. Садко (Нажмиддин Мавлянов) тоже, по-видимому, в свободное время привык совершать легкие пробежки. Героиня Екатерины Семенчук по задумке появлялась на сцене даже тогда, когда еще не пришло время вступать – она получилась таким же крупным, главным персонажем со своей личной драмой.

Сцены из подводного царства были тоже сделаны по прекрасным эскизам Владимира Егорова (изначально для «Садко» в частной опере Зимина), однако стали диаметрально противоположны