Четыре года перевоплощений: Ильдар Гайнутдинов о предательстве, Ахматовой и гротеске Мефистофеля

Пообщались с Ильдаром Гайнутдиновым (мировая звезда современного танца, хореограф, актёр и модель) в преддверии спектакля «Две Анны», который прошел 30 марта в Малом театре в Москве.

Последняя встреча редакции Voci’dell Opera с Ильдаром была 4 года назад, в канун премьеры балета «Фавн». Что произошло за это время и какие планы на будущее у Ильдара – читайте в нашем материале.

Ильдар, мы с вами уже встречались несколько лет назад — тогда вы были заняты в премьере балета «Фавн». С тех пор в вашей жизни произошло много событий: кроме того, что теперь вы в числе постоянных приглашённых премьеров Большого театра, вы также стали хореографом и режиссером — провели масштабный гала-концерт «Танец без имени» в Кремлёвском дворце. Являетесь приглашенным солистом проектов Роберто Болле и гастролируете по всему миру, выступая на самых престижных сценах. Как вы сами оцениваете прошедший период? Что было самым важным для вас как артиста и как человека?

Могу сказать, что эти четыре года были очень насыщенные в творчестве и в развитии. В моем перевоплощении: в амплуа, в сценическом и творческом. Я активно начал развиваться в сфере классического танца, пробовать, развивать себя в этом, ходить на классы, заниматься индивидуально. Выходить на сцену, в том числе Большого театра, именно в классических и неоклассических партиях.

Очень хочется продолжать этот путь, продолжать себя раскрывать в этом совершенно, даже для меня на данный момент, новом направлении и продолжать в этом как-то экспериментировать. 

Хочется достичь в этом направлении тоже каких-то глобальных высот и в целом найти себя в этом. Также было очень много премьер, очень много работы с новыми артистами, новыми хореографами, режиссерами. Эти четыре года подарили мне огромный пласт сценической свободы и выбора, что для меня очень важно.

Какие наиболее значимые шаги для вас были за эти четыре года?

Многие говорят, что моя лучшая работа из всех, которые я исполнял, это как раз-таки роль Фавна в балете Сиди Ларби Шеркауи. Но я также очень люблю, например, спектакль «Франческа да Римини» Юрия Посохова. Люблю спектакль «Нерв» Анны Щеклеиной. Очень нравится «Караваджо» по

приглашению Роберто Болле: мы гастролировали по Италии и по миру с этим спектаклем. 

Недавно я вернулся с гастролей из Гонконга, буквально неделю назад. Также для меня важна работа в «Двух Аннах», роль Гумилёва. Мне она близка, очень понятна во многом. Это может быть 5 или 100 процентов из всего, чтобыло за эти насыщенных четыре года. Как-то, знаете, этот темп продолжает стремительно нарастать, поэтому очень много чего еще хочется сделать уникального и бросить себя в самые неизведанные миры хореографических вершин.

В «Двух Аннах» у вас сразу две роли: Николай Гумилёв в балете Юрия Посохова и Михаил Мордкин в балете Павла Глухова. Оба персонажа — реальные исторические фигуры, оба — мужчины, оказавшиеся в сложных отношениях с великими женщинами. Насколько сложнее работать над драматическим образом, когда у героя есть реальный прототип, и как вы искали ключи к этим характерам?

Начать я решил с Гумилёва — мне подарили сборник его стихов. Читать их было достаточно сложно: у него очень непростой слог. Это не та литература, которая легка для восприятия, но тем она и интересна. Я люблю анализировать и домысливать, а он серьёзный автор. Ахматова, кстати, в этом смысле гораздо понятнее для восприятия. А Модильяни — эпатажная фигура с точки зрения искусства и подачи. Получился очень интересный треугольник, но я больше склоняюсь к тому, что для меня главный герой в этом треугольнике — именно Гумилёв.

Если мы говорим о любовном треугольнике, то вот здесь, на вершине — Гумилёв, а в основании — Ахматова и Модильяни. Почему? Потому что для Модильяни это было разовое увлечение, для него эта история не стала трагедией или чем-то глубоко сложным. Для Ахматовой — тоже, она в целом ничего не теряла, она была свободной женщиной. А вот человек, который трижды делал предложение и трижды получал отказ от той, кого очень любил… Для него эти события были тяжелейшими. Для Гумилёва это была настоящая трагедия.

Поэтому в этом треугольнике он занимает для меня лидирующее звено. И вообще спектакль мог бы превратиться в «спектакль Николая Гумилёва», если бы не Ахматова. Ей мы с поклоном отдаём лидирующую позицию — за то, что она женщина и за глубину её переживаний.

Теперь о Мордкине. Он звезда. Моя партия здесь очень короткая — около пяти минут. Роль скорее комичная, построенная на гротеске. Если в первом спектакле мы стараемся с одухотворением донести идею всего балета, то во втором эпизоде больше гротеска, комедии. Мордкин на тот момент был «Аполлоном мирового балета», его почитали и любили. И тут появляется Анна Павлова, которая на тогда уже тоже была звездой. Между ними разыгрывается борьба за «корону», за внимание зрителя.

Это две принципиально разные и уникальные истории.

А какая вам ближе? Вы Гумилёва смогли бы прочувствовать на себе, как участника любовного треугольника, понять, что это ваша история? Или вам второй персонаж как-то более близок?

С одной стороны, мне ближе второй персонаж, Мордкин. Потому что здесь есть что-то житейское, я бы даже сказал — рабочая ситуация. Два человека с большим опытом, с багажом, с именем встречаются в одном сценическом пространстве. И у обоих, конечно, есть страсть переборщить, перетянуть одеяло на себя. И вот тут очень важно правильно выстроить коммуникацию, чтобы все выглядели выигрышно, чтобы каждый оставался в общем пространстве и в итоге состоялся спектакль. Это мне понятно и близко.

Но если говорить о внутренней, личной истории… Мне, слава богу, не «посчастливилось» оказаться в подобном любовном треугольнике. Однако Гумилёв всё равно мне ближе. Он мне понятнее. Его философия жизни, его глубина — они мне гораздо больше импонируют и интересны сами по себе. Так что два разных «ближе»: один — из опыта профессии, другой — из души.

Расскажите немного о работе с хореографами. Юрий Посохов и Павел Глухов, два хореографа с совершенно разной пластической эстетикой. Как вам удавалось переключаться между этими двумя мирами в рамках одного вечера? Любой артист настраивается на выступление, вам нужен «золотой час» тишины перед спектаклем. Были ли моменты, когда хореография одного вашего персонажа помогала или, наоборот, мешала войти в образ другого?

В этом смысле антракты как-то настраивают, пока ты перегримировываешься, переодеваешься. Это тоже такой ритуальный момент: надеть на себя другой костюм, смыть грим, наложить новый, переключиться, погреться, по-другому настроиться.

Для этого и нужны антракты, чтобы артист имел возможность адаптироваться к новой роли.

С Павелом Глуховым я еще не работал. И для меня это было открытие. Я всегда хотел с ним поработать. Я знал о нем очень давно. И наконец-то в этом проекте «ура, ура!» это

случилось. Счастье познакомиться с таким хореографом, а еще и поработать -- очень интересно, он очень талантливый.

Что очень важно для хореографа и для артиста в целом -- он всегда меняется, он всегда разный. У него, если посмотреть в разных спектаклях, хореография всё время отличается. Понятно, что есть определённый стиль, но спектакли тем не менее выглядят разными. Хореографию Юрия Посохова я танцевал много раз – сейчас это уже третья наша совместная работа. Он гениальный режиссер, мировая звезда. Единственный хореограф на данный момент, кто может делать такие большие балетные спектакли, на мой взгляд.

Можете пару слов сказать про вашего Мефистофеля в «Фаусте». Потому что, во-первых, не все смотрели этот спектакль, к сожалению, я его тоже не видела, но с удовольствием бы на него сходила.

Как вы входили в эту роль, потому что Мефистофель сам по себе, как образ и существо, с таким довольно большим «весом», особым бэкграундом.

Как вы находили для себя этот образ, в чём были интересные для вас нюансы, и как вы вообще проживаете его на сцене, потому что вокруг него создан такой мистический ореол. Что иногда он как будто сам приходит к артистам в образах. Была ли у вас с ним похожая связь?

Похожую роль уже исполнял в Большом театре по приглашению Махара

Вазиева – роль Воланда в спектакле «Мастер и Маргарита». Воланд – это прототип самого Мефистофеля, как говорил сам Булгаков после выпуска книги. Я отношусь к этим двум произведениям несерьезно. Я не понимаю, когда люди читают такую литературу, своеобразную, и на полном серьезе её воспринимают. Ищут там какие-то подтексты, скрытый смысл. На мой взгляд, это все было написано довольно просто, я уверен, что не вкладывали авторы в произведения какой-то именно философский глубокий подтекст.

Для меня это чистый гротеск, некая комедия реальности нашей жизни. Там все на поверхности, просто нужно немножко между строк почитать, и мы поймем, что в  целом это зеркало нашей реальности, нашей жизни. Просто она вот так гипертрофирована в отдельном литературном жанре – фантастики, мистики и так далее. Мефистофель у меня довольно разный, мне хотелось, чтобы он был разным, чтобы он не повторялся из раза в раз.

Очень много там работы на сцене, в сценическом пространстве очень много времени я провожу. Не могу сказать, что там очень много танцев, потому что это всё-таки кукольный спектакль. Сцена адаптирована под куклы, она небольшая, чтобы куклы могли просматриваться на уровне с артистами. И нужно больше работать именно с пантомимой, в пластике выражать эмоции, выражать действия, чтобы зритель именно понимал всю происходящую картину.

Очень интересным моментом была работа именно с куклами. Это совсем другая техника, совсем другой подход к работе: так ты работаешь с живым человеком, ты знаешь, что вы 50/50 можете друг на друга положиться, опереться, подстраховать, а здесь ты лидирующее звено, которое отвечает за поведение неодушевленного предмета.

Отыгрываешь сразу нескольких персонажей, получается.

Мне, конечно, немножко проще, потому что у меня большие куклы, но мне с ними нужно танцевать, делать много движений. А вот у кукольников, у них может быть одна рука и вторая рука — два разных персонажа. У этих персонажей две разных мимики, два разных голосовых аппарата одновременно работают. Это и движение, это и текст, это и какие-то еще детали. Там очень много сложных нюансов. Кукольники этому всю жизнь учатся.

Но эта роль, я считаю, предел мечтаний любого артиста. И то, что мне посчастливилось побывать сразу в двух ролях – Воланда и Мефистофеля, побывать в двух разных книгах, это, конечно, большое счастье для меня, как артиста.

В «Двух Аннах» вы впервые танцуете вместе с Элеонорой Севенард — она ваша партнёрша в балете «Анна Ахматова». Как проходил процесс вхождения в контакт? Было ли ощущение, что вы давно знаете друг друга как артисты (ведь оба прошли через Большой театр, но в разное время), или потребовалось время, чтобы найти общий язык на сцене? Что для вас было самым неожиданным в этом первом совместном опыте?

Таких прям неожиданностей у нас не было. Мы до этого ни разу не соприкасались ни в каких творческих работах и спектаклях. Но с Элей очень удобно работать, потому что она по рычагу мне очень хорошо подходит. Все поддержки у нас с ней получаются «на раз». У нее есть некая монументальность в образе, и она с точки зрения характера очень энергоёмкая. Она может тебя за собой повести, очень глубокая и серьезная артистка. С ней приятно выходить на сцену.

В одном из своих интервью вы говорили, что в подобных спектаклях «важно отойти от демонстрации физических возможностей и идти ближе к тексту персонажа». Вот сейчас, когда у вас уже есть опыты в классике, в современном танце, изменилось ли ваше отношение глобально, что значит быть танцовщиком?

Когда я был в современной хореографии, добавим тот факт, что я тогда был совсем юн, я начал заниматься классом только в 22 года. И до 22-х лет я особо не задумывался о каких-то правилах, о каких-то канонах, о каких-то хореографических рамках. Я танцевал, как чувствовал.

В принципе, у меня было свое ощущение танца, и было свое восприятие музыки, хореографии. Я не думал о каких-то технических правилах и так далее. Когда начал заниматься классом и станком, я понял, что есть базовые вещи, есть приемы технические, есть определенные рычаги, есть правила. И мне сначала было очень сложно, и со стороны коллег было много вопросов «зачем ты себя ограничиваешь».

Я это делал потому, что мне нравилось открывать что-то новое для себя и свой организм по-новому перестраивать, смотреть, как и что из этого может получиться.

И в целом, все, чему я научился, мне очень помогло. И в том же современном танце я стал намного свободнее, легче, пластичнее, у меня совсем другой прыжок стал, у меня совсем другие ко всему подходы, более академичные. Очень классно помогло мне именно для развития, для изучения каких-то новых приемов. То, что ты можешь перенести в тот же современный танец и в целом это

расширяет твои краски, как артиста.

Не зря говорят, что классический танец, он база для всех танцев.

Ему очень много лет, конечно, и если бы я в детстве, хотя бы в 10-11-12 лет, хотя бы три года своей жизни посвятил именно академизму – мне было бы намного легче сейчас, и в той же современке мне было бы легче. Ну и, во-вторых, это определенная дисциплина, и гораздо легче, когда она у тебя с детства выработана, чем когда ты взрослым чему-то подобному учишься.

Пару слов о личном, если вы не против. За последние годы ваша личная жизнь стала более открытой, и вот вы уже сделали предложение Евгении Медведевой, я вас с этим поздравляю. И также с Евгенией вы вместе выходите на сцену, появляетесь на публике. Как вам удается сохранять баланс между вниманием прессы, личным пространством, и влияет ли наличие рядом человека, который сам принадлежит миру большого спорта, шоу-бизнеса, на ваше восприятие собственной карьеры?

 Мы как-то так особо не распространяем свои какие-то личные отношения и свою историю в медиа. Как-то ранее озвучили, было пару интервью, когда хотели СМИ что-то узнать. Но мы не были готовы говорить о чем-то глобально личном. Так что со стороны медиа пространство сейчас спокойно. Мы особо не даем каких-то там постов, каких-то новостей постоянно. Не провоцируем. Есть пары звездные, которые всё время что-то делают вовне.

Это уже отдельный пиар.

Интриги, скандалы, расследования и другие атрибуты. Я считаю, что это не очень правильно и как-то не очень, на мой взгляд, достойно так себя вести, потому что всё-таки это должно быть что-то такое сакральное.

Если говорить, то только что-то хорошее, положительное. Работать нам вместе комфортно. Женя легкая несмотря на то, что она одиночница, фигуристка, она очень хорошо работает в паре, в дуэте, поддержки все с ней легко делать. И работать тоже комфортно.

После «Танца без имени», вашего гала-концерта, и «Двух Анн», что дальше? У

вас есть какие-то планы как хореографа, например, или как продюсера?

Или вы больше сконцентрированы сейчас на том, чтобы наслаждаться сценой в том

статусе, который у вас уже сформировался? Или есть какие-то более глобальные

личные планы?

Я бы хотел дальше продолжать свою роль в качестве исполнителя. Мне это пока интереснее. Но постепенно, думаю, ближе к 30-ти годам я могу потихонечку переориентироваться на режиссера и постановщика крупных и глобальных проектов, потому что я, в принципе, давно ставлю номера и мне нравится этим заниматься. 

Хочется это делать не только на себя, но и на профессиональных артистов. Меня часто просят на разные конкурсы ставить, я очень редко соглашаюсь, если только это не люди с какой-то определенной подготовкой, с которыми можно действительно сделать что то интересное и необычное. 

На сегодняшнем этапе живем полноценной жизни артиста-балета. 

Ставить серьезные работы начну позже, когда  ты уже поработал с разными хореографами в классике, в современке, Уже примерно знаешь, кто что работает, как выстраивается процесс изнутри, у тебя формируется свой стиль, свое направление танца. 

В классике все немного проще, там есть четкие правила, которым ты просто должен следовать, на них ты накладываешь какую-то плюс-минус вариативность. А в современке, конечно, нужно время, чтобы дорасти знаниями, душой и хореографически и что-то найти свое.

Автор: Нина Тесейко

Фотограф: Виктория Скорогудаева, Светлана Ананчина