top of page

Мария Курбатова: «Работая над выставкой, я стремилась к тому, чтобы зрители почувствовали, что способны на многое. Хоть она и про мужской балет».

1 час назад
13 мин. чтения

Если вы читаете этот материал, то сочтите его знаком отправиться в Санкт-Петербург на улицу Зодчего Росси и погрузиться в историю мужского балетного танца России на выставке «Балет. Земные боги».

 


Экспозиция ведёт отсчёт с начала XX века, когда новатор-мечтатель Михаил Фокин совершил революцию, уравняв в танцевальных правах мужчину и женщину. Тогда в дивертисментах и балетах блистали Вацлав Нижинский и Михаил Мордкин. Реформы Михаила Михайловича подхватили Фёдор Лопухов, Леонид Якобсон и Касьян Голейзовский, перекроив эстетику танца и предоставив артисту-мужчине право на лидерство. В советскую эпоху мужской танец также активно развивали такие балетмейстеры как Игорь Бельский, Константин Сергеев и Юрий Григорович. Коренной перелом во взглядах на хореографию позволил появиться на балетном небосклоне плеяде непревзойдённых исполнителей: Вахтанг Чабукиани, Юрий Соловьёв, Аскольд Макаров, Владимир Васильев — вот лишь некоторые из имён, представленных на выставке.

Три зала экспозиции пестрят личными вещами артистов, фотографиями, эскизами и редкими видеозаписями. А полную картину эпохи, в которой творили балетмейстеры и танцовщики, рисуют эклектично подобранные произведения живописи, графики и скульптуры таких художников, как Александр Самохвалов, Гелий Коржев и Эрик Булатов. Кураторы стремились не просто изложить летопись мужского танца в русском балете XX века, но и навести мосты с современностью, представив в одном из залов видеопроект с артистом труппы MusicAeterna Dance Евгением Калачевым.


О мужском танце, разнице современного балета и современного танца, а также сложностях и радостях в организации выставки мы побеседовали с куратором выставки Марией Курбатовой. 

 


Мария, нечасто встретишь команду музея или галереи, которая решит посвятить выставку или иное мероприятие отдельно мужскому танцу. Расскажите, как пришла такая идея.

 

У нас вообще наметилась целая серия. Сначала мы делали выставку, посвящённую парному танцу — «Балет. Притяжение». Потом «Пьер и Сильфиды», и теперь «Балет. Земные боги». Изначально мы должны были начинать с мужского танца, но ввиду разных обстоятельств решили всё-таки начать с дуэтов. Постепенно перешли к мужскому. Мы хотели представить наш взгляд на балет в общем, разобрать танец на детали и изучить их. Например, в «Притяжении» мы рассмотрели, как зарождался парный танец, как дуэт влиял на хореографию в целом. «Пьер и Сильфиды» во многом получился как целый спецпроект: музей получил в дар от жены Пьера Лакотта, Гилен Тесмар, ряд экспонатов и мы решили «внедрить» их в наше пространство, организовав выставку. В рамках этой выставки мы очень хотели поговорить о мужчинах. Обычно всё в балете преимущественно говорит о женщинах. Девушка-муза, девушка-главная героиня. Как правило, именно девушкам посвящают выставки и другие события, а мужчин оставляют в стороне. Нам показалось важным представить свою точку зрения и рассказать о мужском танце больше. Дальше возник следующий вопрос: какой временной промежуток в этой всеобъемлющей истории выбрать, ведь хочется о многом рассказать, и о России, и о влиянии Запада на танец. А залы у нас маленькие, и хотелось уместить в них как можно больше. В итоге было принято решение остановиться на советском периоде и отобрать ряд танцовщиков и хореографов, которые непосредственно повлияли на развитие танца, совершили революционный прыжок-«пролом» на сцену.

 

Вы решили сделать упор на советский период, однако многое в зале посвящено танцовщикам императорского балета, например, Михаилу Фокину и Михаилу Мордкину. Это можно интерпретировать как дань родоначальникам мужского танца XX века?

 

Да, на выставке представлены Вацлав Нижинский, Мордкин и Фокин, так как они, можно сказать, предтеча мужского танца. Нижинский, например, в фокинских спектаклях начинает выходить на первый план как танцовщик. Он совершает революцию в костюме, если помните скандал на спектакле «Жизель» в Мариинском театре. История Нижинского заронила зерно мужского главенства на сцене. Фокин же создаёт колоритные «Половецкие пляски», в которых мужчина проявляет себя как танцовщик-воин. Даже скорее не воин, а рыцарь, так как балетмейстер всё же оставляет некие жеманные черты, но тем не менее мужской танец проявляет себя в полной мере. У нас представлена работа из собрания галереи KGallery «Рыцарь» Ивана Захарова, олицетворение того времени: рыцарь борется за сердце прекрасной дамы. Мордкина также можно отнести к нашей мужской когорте. Команда решила собрать вместе ряд великих имён начала XX века, благодаря которым зародился мужской танец. Эти мастера проявили желание пробовать что-то новое и дать мужчине шанс, так сказать, возглавить сцену.


 

Весь первый зал выставки рассказывает историю жизни и творчества Владимира Васильева. Ни в коем случае не умаляя таланта и достижений великого танцовщика, не могу не спросить: почему вы решили выделить артиста и предоставить отдельное пространство?

 

В прошлом году у Владимира Васильева был юбилей, но, к сожалению, никто не организовывал яркого праздника. Такой прекрасный день прошёл мимо. Мы подумали о том, что Васильев — это человек, о котором обязательно нужно говорить, легенда балетного искусства, поэтому посвятили ему первый зал. Возможно, у зрителя возникнет некий хронологический диссонанс, когда, делая первые шаги, встречает сначала Владимира Васильева, а далее в соседнем помещении его отбрасывает на начало XX века. Но почему бы и нет? Почему бы иногда не посмотреть под другим углом? Сначала мы поговорим про Васильева, вдохновимся, влюбимся в мужской танец, а потом углубимся в его историю. Тем более, во втором зале у нас невольно сложилась именно ленинградская школа балета. И о Владимире Викторовиче мы старались рассказать как можно больше, показать его фигуру, его масштаб. Он не придерживался какого-то одного амплуа, его роли разнообразны, об этом можно судить по большому количеству представленных фото. Помимо прочего, Владимир Викторович — прекрасный хореограф и сам работал со многими влиятельными балетмейстерами как в России, так и за рубежом. Он и в кино снимался, он и сам кино снимал. Хотя, на мой взгляд, Васильев — настолько крупная личность, что даже этого места мало, и для него определённо нужна отдельная выставка.


 

Если я правильно понимаю, вся коллекция в этом зале предоставлена самим Васильевым?

 

В музее хранилось несколько экспонатов, посвящённых танцовщику, но в основном, личные вещи, живопись, графика и скульптура принадлежат Владимиру Викторовичу.

 

Каково же было работать с легендой?

 


На самом деле мы не так много с ним соприкасались, чтобы поговорить как можно больше. Мы сообщали Владимиру Викторовичу, какие экспонаты нам хотелось бы получить. Владимир Викторович их отправлял, иногда даже больше, говоря: «Я хочу, чтобы вы ещё и вот это увидели и взяли на выставку, потому что об этом мало кто говорит». Но, несмотря на такой формат общения, я очень многое для себя открыла о самом артисте, о его жизни. Для меня лично это была очень плодотворная работа.

 

Раз уж мы начали разговор об экспонатах, скажите, с кем ещё сотрудничала команда? Откуда прибыли остальные экспонаты?

 

Как я уже говорила, KGallery. Также мы работали с Третьяковской галереей, Русским музеем, Эрмитажем. Обратились к семье художника Тимура Новикова. Помимо этого, мы взяли работы у московских коллекционеров Ольги и Сергея Поповых. Для нас в целом важно сотрудничать с частными коллекционерами. Мы постепенно делаем эти шаги и представляем на наших выставках такие вещи.

 

Пытливый взгляд зрителя заметил, что во втором зале присутствуют произведения искусства, которые не относятся к балету напрямую. Ярчайший пример — картина Эрика Булатова «Слава КПСС». Какую цель вы преследовали, создавая такое необычное художественное попурри?


Живопись и скульптура советских художников, и особенно «Слава КПСС», олицетворяют эпоху, в которой творили танцовщики. Если пройтись по биографиям наших героев, то можно увидеть, что все они постоянно сталкивались с государственной системой. Правила бал цензура: если что-то не так показал, не так сказал — всё, спектакль закрываем. Ленинграду вообще всё время приходилось сталкиваться со всякого рода ограничениями. Много сложностей возникало, например, у того же Якобсона, который долго добивался того, чтобы иметь свой театр, свою труппу, и получил эту возможность только под конец жизни. Готовясь к выставке и читая биографии, я поняла, что хочется взять такие вещи, которые собрали бы в себе черты эпохи и показали бы её такой, какой она была. Прежде всего, в голове всплыла как раз работа «Слава КПСС» Эрика Булатова. В творчестве Эрика Владимировича в целом присутствует такая особенность: две картины в одной. Вот так и получается: алые буквы КПСС обозначают насилие, жестокость системы, но изображены они на фоне голубого чистого неба, олицетворяющего свободу. Эрик Булатов вспоминал у себя в книгах: «Вы смотрите, и, замечая лишь буквы, чувствуете, что не можете прорваться к этому голубому небу, к свободе. Но прорвавшись, оставляете за спиной эти алые буквы». Мне кажется, это отражает и положение балетного искусства того времени. Каждый такой экспонат точнее обрисовывает эпоху. Вот Гелий Коржев и его «Егорка-летун», например, — отсылка к Юрию Соловьёву. Егорка-летун — человек, который создал крылья и взлетел, как птица. Но полёт длился несколько секунд — несколько секунд счастья, которые резко прервались. И Юрий Соловьёв, которого все называли космическим Юрием, — человек, который высоко порхал над сценой, как Икар, совсем недолго, прежде чем его жизнь трагически оборвалась. Изобразительное искусство делает образ наших героев полнее, отсюда и взялось такое сочетание. Также, рассуждая с точки зрения организации, яркие точки в виде картин разбавляют ряды чёрно-белых фотографий, привлекают внимание зрителя и ещё больше погружают в обстановку.

 

Действительно возникает такое ощущение, что зритель не просто изучает хронику творчества артистов, а ныряет в контекст в котором они жили.

 

Точно. Более того, с помощью обычного «гипрока» наши художники создали пространство с огромным проломом посреди зала, олицетворяющим большую стройку в новом государстве. И наши герои делают такой же пролом — на сцену. А зеркала не только создают рекурсию и добавляют ещё больше места, но и выступают в роли сцены. Зритель может встать под софиты и побывать на месте артиста. Вот такая задумка.


 

В экспозиции вы также коснулись мужчин в кордебалете. Какие аспекты мужского танца вы хотели осветить?

 

Да, мы немного затрагиваем эту тему. Кордебалет тоже начал танцевать в XX веке. До конца XIX столетия артисты кордебалета, грубо говоря, красиво стояли и красиво ходили. Но уже начиная с «Половецких плясок» Фокина, в их рядах появился элемент танцевальности. Зрителя пленяет картина, в которой группа людей, в нашем случае мужчин, синхронно выполняет сложные движения. К примеру, в «Бахчисарайском фонтане» массовые пляски завораживают. Благодаря кордебалету больше вникаешь в историю народа, историю героев. Когда кордебалет произвели в полноправные участники спектакля, картина на сцене стала выглядеть полнее, а история, которую нам рассказывают, стала ощущаться глубже.

 

Когда я ходила по выставке и прислушивалась к зрителям, поняла, что очень многие сравнивают Сергеева и Григоровича, порой не в пользу первого. Допустимо ли, на ваш взгляд, такое сравнение?

 

Мне кажется, они слишком разные. И, как я понимаю, они находились в некоем соперничестве. Благодаря Григоровичу балет по-новому зазвучал на сцене. Его балеты очень кинематографичны: когда смотришь «Легенду любви», например, появляется ощущение, что ты в кино. И музыка, и декорации, и хореография — роскошно всё. «Щелкунчик» Григоровича — самый сказочный спектакль. Каждый раз, когда я его смотрю, испытываю ощущение волшебства, ожидания чуда, и неважно, сколько мне лет. А Сергеев — это больше про сохранение классики. Наверное, если бы не он, не знаю, смотрели бы мы сейчас «Лебединое озеро» или «Раймонду». Его можно назвать не балетмейстером, а редактором. Более того, его балетмейстерские работы сейчас не ставят. Многие современники называли его собственные спектакли «талантливыми». Сами понимаете, что это значит. Тем не менее и его труд значителен, сохранять классику необходимо. Но во всём нужен баланс, как мы заметили: если бы, помимо классики, он продвигал современный танец, всё сложилось бы иначе.

 

Сейчас задам вопрос, который тоже подслушала у некоторых посетителей: «где Цискаридзе»?

 

Это частый вопрос. Почему нет Цискаридзе, Долгушина, Нуреева, Барышникова и так далее. Когда мы только открыли выставку, сколько было гневных отзывов, что мы упустили всех этих людей! И когда делали «Притяжение», многие возмущались, почему тот или иной дуэт не взяли. Ах, если бы нам дали больше пространства! Начну с Цискаридзе. Всех удивляет, что мы закончили ретроспективу на Олеге Виноградове, это конец 80-х, а потом бац — попадаем уже в 10-е годы XXI века. Как и с другими перечисленными артистами, это наш кураторский выбор в условиях ограниченности пространства. Наша команда задалась целью собрать тех, кто совершил революционный шаг, «пролом», о котором я говорила. Например, Сергеева мы знаем как человека, который создал ряд балетных редакций с мужскими вариациями. Чабукиани был адептом того, чтобы мужчина  показывал всю свою мощь на сцене, в той же «Лауренсии». Якобсон работал в жанре хореографических миниатюр, что было непривычно для СССР. На Западе это уже давно продвигалось, а для нас было всё ещё в новинку. Николай Максимович — неподражаемый танцовщик, глыба классического балета. Однако он — ученик, виртуознейший продолжатель, но не революционер. Да, вот так несправедливо. Мы бы с огромным удовольствием поговорили и про Николая Максимовича, и про Никиту Долгушина, и про Мариса Лиепу, потому что все они — непревзойдённые мастера. Поэтому мы надеемся, что будет возможность продолжать этот проект и говорить об этих артистах тоже. Очень хочется рассказать больше о балетмейстерах и хореографах. Это же отдельная история. Там столько всего интересного можно накопать!

 

Третий зал представляет собой некую нить от советского балета к современному. Я правильно понимаю?

 

Да-да. Это моё личное желание. Здесь я выступаю в роли адепта современности и говорю о моих современниках, о тех, кто прямо сейчас что-то создаёт. В «Притяжении» я делала спецпроект, посвящённый нашему времени, в «Пьере и Сильфидах» тоже. И в этот раз я поняла, что надо обязательно представить современный балет. Это пространство мы превратили в зал размышления. Мне нравится такой формат, ведь современный танец вызывает много вопросов, много мнений — в этом зале мы предоставляем зрителю возможность задержаться и подумать. Из экспонатов у нас представлено полотно «Спартак», продолжающее линию маскулинного танца.


Многие парни мечтают выйти на сцену в партии Спартака и показать свои умения. Более изящный мужской танец олицетворяет статуя Аполлона. Кстати, этот Аполлон уникален. Нам рассказывали хранители Эрмитажа, откуда он прибыл, что он собран по кусочкам. Его, в прямом смысле, собрали, как мозаику. И до сих пор неизвестно, что он держит в руке — этот фрагмент утерян. А вместе с ещё одним экспонатом в этом зале появляется ирония. Я нашла такую работу Тимура Новикова — «Аполлон, попирающий красный квадрат». И вот у нас здесь два Аполлона. Я поняла, что постмодернизм, метамодернизм — это всегда игра с иронией, поэтому тоже решила с этим поиграть. Помимо прочего, огромный кусок материи золотого цвета сразу привлекает внимание. У многих посетителей, конечно, возникали вопросы: «Почему? Зачем?» Но это и было моей целью — вызвать эмоцию. Центральное место в зале занимают две видеоинсталляции. Одна из них называется MONADA DANZA — «Единица танца». Я пригласила Женю Калачева, танцовщика MusicAeterna Dance, дала ему задание создать четыре танцевальные зарисовки и показать, насколько мужской танец разный. И мы вместе искали, смотрели, щупали, что же это может быть. В результате Женя скомпилировал хореографию из разных стилей хореографов XX-XXI веков и показал танец «звериный» с отсылкой на Шарон Эйяль; танец «природный» в стиле Владимира Варнавы; танец «драматический», больше отсылающий к Пине Бауш; и четвёртый — «аналитический» танец Анны Терезы Де Кеерсмакер, то есть более структурированная история. И не случайно мы взяли такое количество экранов. Инсталляция представляет собой хаотичный, разрозненный показ хореографических отрывков, постоянную смену музыки, волнами перетекающей из одной колонки в другую, и картинки. Мне хотелось показать наше время — клиповое мышление, быструю смену скорости восприятия. Попробуй уследить за всем, что происходит! Такой и мужской танец: нет единого стиля, всё абсолютно разное. Мужчины сейчас могут делать гораздо больше, чем танцовщики прошлого столетия. Хочешь, будь Спартаком или Принцем, или танцуй Шарон Эйяль. И к телу сейчас отношение совершенно другое. Танцовщики стали как будто бы более гибкие, пластичные, акробатичные. После некой ретроспективы в этом зале мы задаём вопрос зрителю: что вы думаете на этот счёт? Что для вас ближе? Наводят на размышления и обломки «гипрока» под экранами. По сути, это остатки материала из предыдущих залов. И для кого-то это действительно ненужный строительный мусор, а кто-то воспринимает их как обломки империи, на которых можно что-то построить.

 

Патетическое: «На обломках прошлого строится будущее»?

 

Да. Добавлю, что я обычно говорю на экскурсиях о том, что на сцене до сих пор идут «Лебединое озеро», «Жизель», «Щелкунчик». Конечно, сейчас никто не танцует точь-в-точь, как придумал Петипа. Танец удивителен своей изменчивостью, ведь человеческое тело тоже меняется. Многие танцовщики перерабатывают хореографию под себя, чуть-чуть поудобнее — и всё, уже текст меняется. Однако классическая основа остаётся так или иначе. И здорово, что она остаётся, ведь это маленькая связь с прошлым. Я воспринимаю это как магию, когда сохраняются какие-то элементы, какие-то вариации тех далёких времён.

 

Танец — это язык, а, как говорят лингвисты, язык — явление изменчивое. Но вот что хочу обсудить: в ходе нашей с вами беседы мы упоминали такие понятия, как «современный танец» и «современный балет». Вы различаете эти понятия или всё-таки мы говорим об одном и том же?

 

Такое ощущение, что эти понятия срастаются и становятся едины. Но, с моей точки зрения, если мы говорим о современном балете, то он всё же имеет связь с классикой, с академическим танцем. Есть система правил, основ, на которых строится хореография, а из основы произрастают различные ответвления — некая фривольность, которую позволяют себе хореографы и балетмейстеры. А современный танец — абсолютная свобода. Я двигаюсь, как хочу. Могу стоять в пятой позиции, могу добавлять элементы из йоги и не думать ни о каких правилах и канонах, которые должны обязательно присутствовать в балете. Когда я смотрю на постановки современных коллективов, например, тех же MusicAeterna Dance, удивляюсь тому, на что способно человеческое тело. И это потрясающе, ведь в танцовщике открываются новые грани, новые возможности. Артист может вызывать разные эмоции у зрителя: «Вау! Так тоже можно? Может, и у меня получится?» Возникает если не ощущение равенства, то чувство, что твоё тело тоже так может. Я очень люблю классический балет, но, когда смотрю на вариацию балерины, понимаю, что так у меня никогда не получится. Присутствует чувство недосягаемости, границы между нами. А в современном танце я как будто сближаюсь с танцовщиком. Понятно, что на шпагат не сяду, потому что мне не позволяет растяжка, но при этом свобода движений и возможность танцевать, как чувствую, притягивает, стирает эту самую границу. И многие танцовщики пропагандируют такую свободу: «Ты можешь танцевать. Не стесняйся себя и своего тела. Двигайся, как хочет твоя душа». Мне хочется, чтобы танец так и развивался, раскрывая свои объятия, чтобы обычный человек погружался в танец, ощущал, насколько это прекрасно. В этом, наверное, и есть разница современного балета и современного танца.


 

Что для вас лично представляет собой мужской танец? Когда вы идете на спектакль, чего вы ожидаете от исполнения?

 

Сложный вопрос, я об этом постоянно размышляю. Даже когда я открыла выставку, у меня не сложилось чёткого определения. Отвечу так: так или иначе я девушка, и мне хочется, чтобы танец порождал у меня симпатию, чтобы артист вызывал чувство влюблённости: «Как же это красиво, как прекрасен танцовщик в этом образе». Очень важен обмен энергетикой, мужской и женской. На сцене мне больше всего хочется видеть чувство. Потому что технически артисты все превосходны. Но на спектакле ожидаешь помимо техники ещё и какую-то эмоцию. Чтобы я в сотый раз смотрела «Ромео и Джульетту» — обожаю этот спектакль — и Ромео вызывал во мне трепет. Так же и с современным танцем, хоть он сейчас более абстрактный, и нам не рассказывают какую-то историю. Тем не менее мне хочется видеть силу, энергию, которая есть только у представителей сильного пола. К примеру, Шарон Эйяль намеренно делает людей однополыми существами, но при этом ты всё равно понимаешь, что вот мужчины, а вот женщины, они по-разному двигаются, у них разная энергетика. Мы, девушки, также обладаем силой, но она другая. А мужчина на сцене словно делает прорыв.

 

Какую самую сложную задачу вам приходилось решать во время работы над выставкой?

 

Выбор героев. Я с большим удовольствием набирала материал, читала, искала, общалась с коллегами. Но когда дело доходило до выбора, я испытывала трудности. Больше всего времени ушло на то, чтобы решить, кого оставляем, а кого нет. Ну и поиск некоторых экспонатов был сложен. Например, мы очень долго искали «Славу КПСС» Эрика Булатова, её владельцев. Оказалось, не так-то легко найти работу, узнать, у кого она хранится. В какой-то момент мне посоветовали махнуть рукой, но я чувствовала, что обязана довести дело до конца. И наконец Ольга и Сергей Поповы нам предоставили эту картину.


Кто из выбранных героев впечатляет вас больше всего?

 

Якобсон. Такая сложная судьба у человека, и при этом в нём всегда била ключом жизненная энергия: делать несмотря на то, что не дают ставить спектакль, не дают труппу. Была такая история, что ему пообещали должность руководителя труппы, которой он хотел, а затем — склейка — должность поручают Петру Гусеву. Гусев предложил Леониду Вениаминовичу ставить в труппе спектакли, но тот филигранно отказался, поставив Петра Андреевича на место и не уронив своего достоинства. В нём присутствовало огромное желание по-другому посмотреть на классический танец, по-другому работать с телом. Мне импонирует его упорство, его кропотливая, точечная работа хореографа-режиссёра. Я до сих пор помню своё первое впечатление, когда увидела «Свадебный кортеж» на сцене. Ожившие фигурки моего любимого Шагала, финальная сцена, когда герой собирает слёзы в ладони — всё это произвело на меня сильное впечатление.

 

Что бы вы хотели, чтобы зритель понял, открыл для себя, выходя из выставочного зала?

 

На самом деле, когда я готовила эту выставку, мне хотелось сделать акцент на внутренней мотивации артистов. Мужской танец — это не просто набор элементов. Это огромный труд, как физический, так и моральный. Быть танцовщиком в балете — очень тяжело. И важно проследить, как артисты преодолевали эти сложности. Тот же Чабукиани приехал из Грузии в 17 лет и поступил на вечерние курсы, а потом ему удалось перейти и на дневное обучение. Каждый из наших героев жаждал танцевать. И каждый добился своего. Вот они, мужчины! Они такие же музы, как и женщины. У них можно многому научиться. Или, посмотрев на современный танец, осознать, что каждый человек может танцевать. Тело может двигаться красиво, просто необходимо дать ему свободу, помочь преодолеть алые буквы и вырваться к голубому небу, как у Булатова. Работая над выставкой, я стремилась к тому, чтобы зрители почувствовали, что способны на многое. Хоть она и про мужской балет.


 

Планируете ли вы выставку о женском танце?

 

Думаю, да. Но в плане выбора работа будет ещё сложнее. Мы как-то делали выставку «Суд Париса. Рождение богини», но она была посвящена женщинам в искусстве в целом. Было бы любопытно поговорить отдельно и об артистках балета.

 

Мы будем с нетерпением ждать.


Беседовала Янина Начкебия Фото: пресс-служба Музея театрального и музыкального искусства

Комментарии


bottom of page