Байройт, 1876: триумф, разочарование и рождение легенды

13 августа 1876 года в небольшом баварском городе Байройт началось событие, которому суждено было изменить историю оперы. На Зелёном холме открылся специально построенный по замыслу Рихарда Вагнера Фестшпильхаус, а вместе с ним — первый Байройтский фестиваль.

Это была не просто премьера новой оперы. Вагнер создал для своего произведения собственный театр, особую архитектуру зрительного зала, скрытый от публики оркестр и совершенно новый принцип театрального восприятия. Впервые весь «Кольцо Нибелунга» — четыре музыкальные драмы, объединённые в единый цикл, — был поставлен как целостное художественное произведение.

Первый цикл прошёл 13–17 августа 1876 года: 13 августа — «Золото Рейна», 14 августа — «Валькирия», 16 августа — «Зигфрид» и 17 августа — «Гибель богов». Затем состоялись ещё два полных цикла, а весь первый фестиваль завершился 30 августа 1876 года.

Сегодня Байройт кажется почти вечной частью европейской музыкальной истории. Но в августе 1876 года никто ещё не знал, станет ли грандиозный замысел Вагнера началом новой эпохи или останется памятником его художественной амбиции.

Особенно интересно читать свидетельства тех, кто оказался там впервые.

Чайковский и Кюи в Байройте

Два известных русских композитора приехали на первый фестиваль не как участники музыкальной программы, а как газетные корреспонденты. Пётр Чайковский представлял московские «Русские ведомости», а Цезарь Кюи — «Санкт-Петербургские ведомости». Они оказались в одном городе, наблюдали одни и те же события, но увидели их совершенно по-разному.

Кюи сразу заметил, что Байройт перестал быть обычным баварским городом.

«Во всех окнах магазинов вы видите фотографические, литографированные, гравированные портреты Вагнера всех времён, видов, величин; многочисленные медали с изображением Вагнера, не менее многочисленные бюсты, брошюры, либретто, сцены из "Нибелунгов"; вид театра, план театра, дом Вагнера и проч. и проч. Словом — всюду только Вагнер и нибелунги».

Крошечный город оказался буквально захвачен фестивалем. На несколько недель Байройт превратился в международную музыкальную столицу. Кюи с привычной иронией отмечал, что жители Байройта словно перестали интересоваться всем, что происходило за пределами города:

«Весь Байройт заинтересован теперь только и исключительно "Нибелунгами", ни о чём больше нет и речи. Политикою никто не занимается. Восточными делами никто не интересуется, газет не читает. Особенно на меня, попавшего сюда прямо из Петербурга, это произвело самое странное впечатление. Там я постоянно слышал — Мурад, Черняев, сербы, турки, а тут — Фафнер, Миме, Зиглинда, Вагнер, Хундинг. Бог знает что такое!»

Это, пожалуй, один из самых живых документов о фестивале. В Петербурге обсуждали русско-турецкую войну и международную политику. В Байройте существовала только одна реальность — реальность Вагнера.

12 августа: Чайковский прибывает в Байройт

Чайковский приехал в Байройт 12 августа 1876 года, за день до открытия фестиваля. Он был гораздо серьёзнее настроен по отношению к происходящему, чем Кюи. Его интересовало не только само «Кольцо», но и весь эксперимент Вагнера: новый театр, скрытый оркестр, затемнённый зал и идея полного погружения зрителя в сценическое действие.

Накануне первого спектакля Чайковский наблюдал прибытие высокопоставленных гостей и самого Вагнера:

«Перед моими глазами промелькнуло несколько блестящих мундиров, потом процессия музыкантов вагнеровского театра, потом стройная высокая фигура аббата Листа с прекрасной типической седой головой его, потом в щегольской коляске сидящий бодрый маленький старичок с орлиным носиком и тонкими насмешливыми губами, составляющими характеристическую черту виновника всего этого космополитически художественного торжества — Рихарда Вагнера».

В этом описании Чайковский словно фиксирует момент появления человека, вокруг которого возник целый художественный мир. Но очень скоро этот мир начал его утомлять.

Байройт, который не мог накормить своих гостей

Фестиваль привлёк в маленький город тысячи людей, и Байройт оказался совершенно не готов к такому наплыву.

Чайковский писал:

«Каждый кусок хлеба, каждая кружка пива добывается с боя. В течение всего времени, которое заняла первая серия представлений вагнеровской тетралогии, еда составляла первенствующий общий интерес. О бифштексах, котлетах и картофеле говорили гораздо больше, чем о музыке Вагнера».

Но в другом письме Чайковский описал положение ещё подробнее — и здесь особенно хорошо чувствуется, насколько тяжёлым для него оказалось пребывание в Байройте:

«Байрейт — крошечный городишка, в который съехалось теперь несколько тысяч человек, стесненных в помещении и необеспеченных по части утоления голода. У нас квартира нанята уже давно и очень хорошая; что касается пищи, то в первый день я насилу достал вечером ужин, а вчера получил обед только вследствие счастливого стечения обстоятельств. Во всяком случае я не скучаю, но никак нельзя сказать, чтоб я наслаждался, ибо все помыслы мои обращены к тому, чтобы как можно скорей удрать через Вену в Россию, что я сделаю, вероятно, в четверг».

Это письмо особенно ценно именно своей непосредственностью.

13 августа: «Золото Рейна»

13 августа 1876 года состоялось первое представление Das Rheingold — «Золота Рейна». Для Вагнера это был исторический момент: впервые его тетралогия получала полное сценическое воплощение в театре, созданном специально для неё.

Но Чайковский не был ослеплён происходящим. В частном письме он признавал силу сценического эксперимента, но музыкальный результат воспринимал гораздо сложнее:

«Как театральная постановка эта вещь пленила меня благодаря удивительной сценической технике; как музыка — это невероятный хаос, в котором иногда вспыхивают чрезвычайно красивые и поразительные детали».

Театр, которого раньше не существовало

Фестшпильхаус был частью самого художественного замысла. Оркестр помещался в специальной углублённой яме и был скрыт от зрителей. В зале не было традиционных лож, разделявших публику. Свет во время представления гас, а зритель должен был забыть о самом театре и сосредоточиться исключительно на сцене.

Вагнер хотел разрушить привычную модель оперного вечера. Зритель должен был не смотреть на знаменитых певцов и не демонстрировать собственное присутствие в театре, а полностью погружаться в драму.

Именно этот эксперимент особенно интересовал Чайковского.

17 августа: «Гибель богов»

17 августа 1876 года, в четверг, состоялось первое исполнение Götterdämmerung — «Гибели богов».

Это был последний спектакль первого цикла. И именно после него Чайковский почувствовал облегчение.

Уехав из Байройта, он оказался в Вене и 8/20 августа 1876 года написал Модесту Чайковскому письмо, в котором уже мог позволить себе говорить совершенно откровенно.

Его слова — один из самых ярких документов о первом Байройтском фестивале:

«Байрейт оставил мне тяжелое воспоминание, хотя для моего артистического самолюбия там произошло многое для меня лестное. Оказалось, что я совсем не так мало известен в Германии и других заграницах, как я думал».

Это важная деталь: несмотря на всё раздражение, Байройт принёс Чайковскому и личное удовлетворение. Он обнаружил, что его уже хорошо знают за пределами России.

Но затем тон письма резко меняется:

«Тяжелое это воспоминание потому, что суета там была все время неописанная. Наконец, в четверг все кончилось и с последними аккордами "Гибели богов" я почувствовал как бы освобождение от плена».

И далее — одна из самых беспощадных оценок «Кольца», когда-либо высказанных современником Вагнера:

«"Нибелунги", может быть, очень великое произведение, но я знаю одно наверное: никогда ещё не было ничего столь скучного и утомительного, как эта растянутая пряжа»..

Чайковский продолжает перечислять то, что особенно его раздражало:

«Нагромождение самых сложных и изысканных гармоний, бесцветность всего, что поется на сцене, бесконечно длинные диалоги, темнота кромешная в театре, отсутствие интереса и поэтичности в сюжете, — все это утомляет нервы до последней степени».

И затем он формулирует главный вопрос:

«Итак, вот чего добивается реформа Вагнера? Прежде людей старались восхищать музыкой, — теперь их терзают и утомляют».

Но даже после этого он признаёт:

«Разумеется, есть чудные подробности, — но все вместе убийственно скучно!!!»

Это уже совсем не тот Чайковский, которого мы слышим в его газетных статьях. Публичный корреспондент старается анализировать. Частный Чайковский после четырёх дней Вагнера просто хочет домой.

Но историческое значение Байройта для него было очевидно:

«Байрейтское торжество есть урок для тех закоснелых гонителей искусства, которые относятся к нему с высокомерным презрением, находя, что людям цивилизованным не пригодно заниматься ничем иным, кроме того, что приносит непосредственную, практическую пользу».

И затем — слова, которые сегодня звучат почти как пророчество:

«Прав ли Вагнер, до последней крайности доведший служение своей идее, или он перешёл за пределы равновесия эстетических условий, могущих обеспечить прочность художественного произведения, пойдёт ли искусство от точки отправления Вагнера ещё дальше по тому же пути или "Перстень Нибелунгов" должен отметить собою пункт, от которого начнётся реакция, — во всяком случае, в Байрейте совершилось нечто такое, о чём наши внуки и правнуки будут хорошо помнить».

Эдвард Григ: восторг и сомнение

Другой взгляд принадлежал Эдварду Григу. Григ приехал в Байройт не просто как случайный гость. Он был искренне увлечён Вагнером и присутствовал даже на репетициях, причём настолько активно интересовался новым театром, что наблюдал работу оркестра из оркестровой ямы.

Его реакция была почти противоположной Чайковскому.

Григ восхищался невидимым оркестром и сценической магией. В материалах, посвящённых его впечатлениям от Байройта, приводятся его слова о:

«магии невидимого оркестра и великолепных декораций».

Но одновременно у него возникло очень любопытное чувство — почти стыд. Норвежский композитор увидел, как немец Вагнер с огромной убедительностью создаёт музыкальный мир скандинавских мифов, и задавался вопросом, почему именно северные композиторы не сделали этого сами.

Камиль Сен-Санс: «хаос»

Французский коспозитор присутствовал на втором цикле "Кольца" и писал из Байройта серию статей для французской газеты L'Estafette. Всего он отправил оттуда семь статей в период с 19 по 28 августа.

И его позиция была сложнее, чем просто «за» или «против» Вагнера.

Сен-Санс писал, что много лет изучал произведения Вагнера и что спектакли производили на него глубокое впечатление. Но он подчёркивал:

«Меня обвиняли в том, что я вагнерианец. Действительно, какое-то время я сам считал себя им. Какая ошибка…»

И дальше он фактически объясняет, что изучать Вагнера и быть вагнерианцем — совершенно не одно и то же. Это очень современная мысль: можно быть глубоко впечатлённым художником, не принимая его эстетическую систему целиком.

Причём перед самой первой премьерой Сен-Санс описывал ситуацию в театре как «chaos» — хаос. Это особенно интересно, потому что сегодня первый Байройтский фестиваль воспринимается как почти мифологически совершённый акт художественной воли, тогда как люди внутри проекта видели огромное количество технических, организационных и исполнительских проблем.

Фридрих Ницше был разочарован

Хотя Фридрих Ницше не был композитором, его нельзя не упомянуть, потому что он приехал в Байройт как один из наиболее известных интеллектуальных союзников Вагнера. До фестиваля он написал восторженное эссе «Рихард Вагнер в Байройте».

Но реальный Байройт оказался для него разочарованием.

Ницше приехал в Байройт ещё 23 июля 1876 года, почти за три недели до первого публичного спектакля, чтобы присутствовать на репетициях. И уже тогда его впечатления были далеко не восторженными.

25 июля 1876 года он написал сестре Элизабет:

«Я почти пожалел, что приехал! Ибо до сих пор всё было жалко. С воскресенья до понедельника — головная боль, сегодня — изнеможение, я вообще не могу держать перо. В понедельник я был на репетиции, мне совсем не понравилось, и я должен был уйти».

Позднее, оглядываясь на события 1876 года, Ницше сформулировал причину своего разочарования совершенно прямо:

«Я совершил ошибку: я приехал в Байройт с идеалом в душе и потому был обречён испытать горчайшее разочарование».

И далее:

«Преобладание безобразного, гротескного и острой пряности оттолкнуло меня». 

Именно после фестиваля началось его постепенное отдаление от Вагнера, которое впоследствии превратилось в открытый разрыв. Его всё больше раздражали национализм, массовый культ Вагнера и то, во что превращалось его искусство.

Мнение самого Вагнера

Впоследствии Вагнер был далеко не доволен результатом. Репетиции сопровождались конфликтами, техническими проблемами и ошибками. На первой постановке «Золота Рейна», например, произошёл целый ряд сценических неприятностей: певец потерял кольцо, рабочий случайно оказался виден публике вместе с задником сцены и т.д.

А финансово предприятие оказалось катастрофой: первый фестиваль закончился огромным дефицитом, и театр после этого на несколько лет фактически замер. Официальная история Байройтского фестиваля прямо называет первый фестиваль финансовым провалом.