"Царица Савская" в Дюссельдорфе: возвращение забытой оперы Гуно

Если хочется в очередной раз услышать десятилетиями отполированные до музейного блеска названия, давно ставшие частью культурной привычки, афиша оперных театров всегда предложит безопасный выбор. Но если идти в театр за новым переживанием, за музыкой, которая не просто звучит, а буквально будоражит воображение, «Царица Савская» становится редким и почти дерзким опытом!

Сегодня в Deutsche Oper am Rhein в Дюссельдорфе музыка великолепного Шарля Гуно звучит особенно современно. Без знакомого всем занавеса, сложных сценографий и привычных театральных действий оперу рождает будоражащее трио: оркестр под управлением Хендрика Вестманна, хор Дуйсбурга — словно вокальное и инструментальное зеркало всего происходящего на сцене — и певцы в сдержанных костюмах, не создающих лишнего визуального шума: здесь остаются только голоса, музыка и детали.

«Царица Савская» впервые была поставлена в Париже в 1862-м году и задумывалась как роскошное зрелище эпохи второй империи. Здесь и восточная экзотика: золото, страсть, дворцы, массовые сцены и трагическая любовь. Однако опера не стала устойчивым репертуарным хитом. После 15-ти представлений её сняли со сцены. Причин было несколько: критики упрекали произведение в недостаточной драматической концентрации, а сама французская grand opera постепенно начала уходить в прошлое. Более того, в ХХ-м веке интерес к таким произведениям почти исчез. Масштаб зрелищ, который требовал для постановки слишком дорогих декораций, слишком большого финансирования, посчитали слишком «не практичным » для современного театра того времени. Поэтому возвращение «Царицы Савской» на сцену Deutsche Oper am Rhein сегодня можно считать почти археологическим событием не только для театра, но и для всего региона Северный Рейн-Вестфалия.

С первых аккордов становится понятно, почему эту оперу возвращают на сцену, пусть и в таком обновленном формате.

Величественное вступление начинается почти тревожно. Дирижер тяжелой и активной работой корпуса ведет оркестр через вибрато скрипок, как бы по крупицам создавая почву для первого яркого музыкального взрыва. На этом фоне первая партия Адонирама в исполнении Себастьен Гюез звучит особенно остро, не декоративно, а почти обнаженно. Лирические фразы на французском сменяются внутренним напряжением, и вновь повторяющееся Inspirez-moi превращается не просто в музыкальный мотив, а в эмоциональный импульс всей дальнейшей постановки.

Особенно сильным решением этой постановки оказалось оставить оркестр на сцене непосредственно рядом с исполнителями. Девять пюпитров выстроились вокруг музыкантов как продолжение самой партитуры и, даже оставаясь пустыми между ариями, продолжали удерживать на себе напряжение только что прозвучавших голосов.

И вот на сцене появляется второй герой вечера — Бенони, почти как обманчивый луч света перед надвигающейся трагедией. Сияющее серебряное платье и рассыпающиеся белые локоны Аннабел Кеннеди дают слушателю на мгновение выдохнуть — или даже, вслед за финалом партии Адонирама, вдохнуть.

Их первый дуэт буквально разливается по залу. Именно в этот момент особенно ясно понимаешь, зачем слушать французскую оперу в оригинале: язык течёт, соединяет голоса с музыкой и становится её естественным продолжением, её дыханием.

Но едва в пространстве растворяется последний звук дуэта, как музыка резко меняет направление: на сцене появляются Амру, Фанор, Мефусаил, и текучесть французской линии уступает место почти ритуальной мужской энергии.

К этому моменту сцена уже была наполнена пятью героями, и драматургия вновь начала развиваться. Именно здесь впервые возникает первая настоящая перекличка голосов и оркестра: барабаны и тарелки не просто сопровождают вокалистов, они буквально вступают в прямой диалог, тем самым завершая первый акт, создавав картину надвигающегося внутреннего конфликта.

Второй акт открывается мощными оркестровыми фанфарами, и именно здесь особенно остро ощущается масштаб композиторского мышления Шарля Гуно. Он был оставлен в тени своих более «репертуарных» коллег, но именно в «Царице Савской» мы слышим и проживаем выдающийся талант композитора как настоящего архитектора музыкального пространства. Музыка сама рассказывает историю, находя в каждом инструменте оркестра роль проводника.

Пожалуй, самой точной деталью появления Балкис стал даже не голос великолепной Лины Алексанян, а блеск перстня на её руке. В момент, когда сцена и зал будто задержали дыхание в ожидании нового действия, именно он первым поймал свет — и заговорил за героиню раньше музыки.

Когда же Балкис начала рассказывать свою историю, голос исполнительницы слой за слоем снимал с неё привычный образ восточной царицы, каким его чаще всего представляет себе зритель. За ним открывалась не экзотическая фигура из легенды, а женщина, готовая разрушить стереотипы — и, возможно, собственную судьбу — во имя любви.

Для публики XIX-го века это само по себе звучало вызывающе: царица выбирает не власть, не политический союз и не предписанную ей роль, а любовь — открывшуюся ей в образе талантливого архитектора, человека без имени, титула и статуса.

Именно в этот момент опера начинает звучать особенно современно. Женщина, которая на сцене так часто оказывается предметом желания или жертвой обстоятельств, здесь становится бесстрашной личностью. Балкси набирается смелости выйти за пределы собственного мифа и сделать выбор самой.

Сегодня эта история воспринимается уже не только как романтическая легенда, но и как рассказ о свободе выбора, личных границах и попытке выйти за пределы предписанных правил и укладов.

Возможно, именно поэтому опера вернулась на сцену с таким триумфом: в её центре оказалась не экзотическая сказка о далёкой царице, а удивительно современный вопрос — имеет ли человек право выбрать собственную судьбу.

Феномен этой постановки заключается в том, что оперу не пытаются искусственно осовременить, ведь она уже звучит актуально, без лишних визуальных эффектов и дополнительных режиссерских провокаций. И пусть финал произведения трагичен: в четвертом и пятом актах ревность, заговор и жажда мести приводят к убийству Адонирама — последним жестом любви, Балкис надевает на его руку кольцо, предназначенное Соломону и остается рядом с погибшим Архитектором.

Но и здесь Шарль Гуно показывает не только любовную трагедию. Это история о художнике, которого способно уничтожить общество, не готовое принять независимый голос и иной взгляд на мир. Это история о женщине, которая решается бороться против сценария жизни, заранее написанного за неё. И, наконец, это история о том, как искусство оказывается сильнее политической повестки — даже если цена этой победы становится смертельной.

Сегодня Deutsche Oper am Rhein делает для Германии по-настоящему смелый жест, возвращая эту оперу на сцену в тот момент, когда большинство театров из осторожности предпочитает держаться за «проверенный» репертуар.

Но именно такие вечера и становятся теми редкими моментами, когда театр заново пробуждает зрительское воображение и напоминает, зачем он вообще существует: чтобы опера хотя бы на несколько часов становилась больше, выше и сильнее реальности.

Текст: Элеонора Кычакова

Фото: Элеонора Кычакова, Jochen Quast